May 29th, 2020

El juez Garzón

Но вообще...

Но вообще (очень вообще) есть ощущение, что люди начинают стремиться к массовой гибели просто ради массовой гибели (примерно, как в Первую мировую войну). Это не следствие политических или культурных программ; таковые здесь "идут на поводу". У чего? У каких-то глубинных подсознательных структур, независимо от культуры, логики и объективных интересов реагирующих на скученность. На ситуацию, воспринимаемую мозгом вольной обезьяны как перенаселённость джунглей.

Я не изучал этот вопрос - и, возможно, никто не изучал этот вопрос с должным научным тщанием. Могу предположить, зная высокую, в принципе, адаптивную способность головного мозга, что проблемной является реакция на динамику ситуации, на резкое изменение. Сейчас (не прямо сейчас, а вообще - сейчас-то карантин) сильно растут мегаполисы, по городам ходят толпы туристов, массовыми стали этнически выделяющиеся иммигранты, в целом вследствие определённого ослабления национальных государств возникает ощущение, что все семь с половиной миллиардов людей живут с тобой на одной улице. Глобализация. Разрушение ощущения личного пространства на национальном уровне.

Перед Первой мировой войной было то же самое. Резкий рост населения городов (посмотрите на динамику численности населения Санкт-Петербурга, например - это кошмар). Глобализация - тогда такого слова не было, но глобализация была покруче нынешней. Вместо корпораций были колониальные империи, объединившие мир даже юридически. Путешествия по Европе были более комфортными, чем с вечной шенгенской визой. Телеграф преодолевал психологические барьеры лучше, чем "скайп" и "зум" - потому, что к последним мы подготовлены фантастическими литературой и кинематографом, а к телеграфу люди не были готовы совершенно. Телеграф - "Бац!" - с сломал барьеры между континентами. Вместо месяца путешествия полчаса у окошка телеграфиста. Это даёт ощущение внезапного обвала барьеров - пугающего наш привыкший к непреодолимости пространства мозг.

Помните реакцию американцев на запуск советского Спутника? Ужас. "Океан более не преграда". Это после того, как немцы и японцы не смогли преодолеть океан, чтобы нанести удар. (Японцы, на самом деле, смогли - с помощью подводных авианосцев и воздушных шаров, не оказавших влияния на ход войны, но формально решивших проблему. Это к разговору о том, могли ли американцы бояться советской атомной бомбы до 1957 года).

"Железные занавесы" XX века сами по себе абсолютно ужасны. Это именно абсолютный ужас, во всех отношениях. Но в некотором смысле это естественная реакция человеческого подсознания на разрушение ощущения отдалённости. Людям нужна свобода - и им нужны "берлинские стены". Это две стороны одной психики. При внезапном сломе стен люди немного сходят с ума.

Часть сталинских репрессий легко представить как реакцию на перенаселение - на "квартирный вопрос", который, как известно, нас не красит. Сотрудники НКВД прямо "добывали" для себя квартиры, репрессируя и убивая людей. Так была "добыта" квартира Зинаиды Райх, например. Рассказывают о тысячах комнат, полученных нквд-шниками в Москве и Ленинграде таким способом. Рассказывают и о доносах со стороны обывателей - с целью освободить соседнюю комнату. Мы полностью вправе трактовать подобное поведение как крайнюю степень безнравственности. Однако нельзя не замечать спровоцированности таких действий общей ситуацией. Отсутствие своего пространства воспринимается подсознанием как нечто неприемлемое. Современный "сталинизм" отчасти, несомненно, является формой безумия, вызванного разрушением привычных "охранительных барьеров". Это форма глубокого ужаса, вызванного отсутствием барьеров между тобой и абсолютно непонятно кем с Альфа Центавра. Сталинизм, в свою очередь, вызывает ответный ужас - что придут сталинисты и посадят всех по клеткам. Так, во взаимном продуцировании ужаса, и живём.

Повторюсь: в общей психологической готовности массы людей легко принять насильственную смерть десятков миллионов человек нет ни политической, ни культурной составляющей. Это чистая "пещера". Соответственно, и бороться с этим с помощью политики и культуры почти бессмысленно. Есть только один способ разумного поведения при общем безумии - уход в научное созерцание. Восприятие мира, как научного явления. Это может помочь, хотя далеко не всем.

Подлинным лекарством от "страха контакта" являются своя усадьба, символ независимости, и одиночная камера, символ несвободы. Также неплохо помогает карантин - как сейчас. При всех недостатках ситуации мы немного отдохнём друг от друга.

Как любитель теорий заговоров я даже готов предположить, что какие-то "социальные врачи" нынешние карантины и придумали. Пусть жители Фиренце увидят свой город без толп туристов, и тогда они смогут потерпеть следующие тридцать лет нашествия.

Может быть.
El juez Garzón

Нереальный третий путь

Широко смотрящий и беспристрастный историк, исследующий последние пятьдесят лет существования Российской империи, помимо прочего непременно будет наталкиваться на еврейский вопрос: на проблему черты оседлости и борьбу евреев за свою эмансипацию. Историку придётся познакомиться с террором со стороны евреев (в частности, с убийством Великого князя Сергея Александровича, организованного евреями с использованием слабоумного Каляева и вызванного, по всей вероятности, политикой князя по высылке из Москвы незаконно проживавших там евреев). Его должен заинтересовать разрыв добрых отношений России с США, в частности взаимовыгодного соглашения о торговле, под влиянием американского еврейского лобби. И, конечно, историк неизбежно придёт к выводу о решающей роли евреев в техническом обеспечении политических событий, случившихся после Февраля. В некотором, весьма существенном, смысле большевицкий переворот и всё с ним связанное может пониматься как триумф евреев в деле их эмансипации. И так далее, и тому подобное. Тема сия велика и обильна.

Не будет сильным преувеличением сказать, что Российская империя пала жертвой своей неспособности решить еврейский вопрос. Из двух вариантов: избавиться от евреев вообще, сделав так, чтобы на территории империи их не было, и дать евреям обычные для российских подданных вольности, цари не смогли выбрать и реализовать ни один. На осуществление первого сценария им не хватило решительности, а осуществление второго они весьма справедливо считали очень опасным. Так дело и шло - пока евреи не смогли взять свой вопрос в свои руки.

Между тем, существовал третий путь, идучи по коему было бы возможно исключить саму необходимость решения еврейского вопроса, снять его с повестки дня. Это эмансипация русских - самого многочисленного и, как выражаются сейчас, "государство-образующего" народа империи. Предоставление русским ряда исключительных прав по отношению ко всем другим народам вкупе с приравниванием евреев ко всем прочим инородцам (с отменой черты оседлости) сделало бы еврейскую эмансипацию неактуальной и при этом неопасной. При этом самой выгодной стратегией для инородцев на личном уровне было бы "записаться в русские", что радикально меняло бы психологический климат в империи, в том числе по сравнению с империей советско-россиянской.

Нельзя сказать, что царская власть была полностью чужда намерениям видеть русских привилегированными. Отчасти это было реализовано - с уточнением, что речь шла о православных. Так, воцерковленность согласно канонам ведомства православного исповедания требовалась для пребывания на многих должностях государственной службы (не знаю, на всех ли), что, очевидно, являлось косвенной привилегией для русских. Определённые привилегии сегрегационного характера у русских были в Туркестане. В некоторой степени к числу привилегий можно отнести общинное землевладение, в том числе практику землепользования в казачьих областях. Однако единой и, главное, общепонятной системы, показывавшей, что "эта страна принадлежит русским", не существовало. Соответственно, эмансипация евреев до обычного уровня прав российских подданных представляла известную опасность - с которой империя так и не смогла справиться.

Как мы знаем, в течение нескольких столетий практика предоставления инородцам определённых прав была психологической основой расширения территории империи. Однако к концу XIX века по объективным географическим причинам расширение империи было завершено. К ней могли добавится разве что Желтороссия, на бывших маньчжурских землях, и небольшие территории в Европе и в областях Османской империи. Понимание сего требовало принципиального изменения стратегии внутренней и внешней политики. К большому сожалению, правящий класс России, при всех своих несомненно высоких качествах, не смог обеспечить своевременную перемену во внутреннем балансе декларирируемых ценностей и сместить его в направлении русского национального государства. Когда я говорю о своевременности, я имею в виду достаточно для психологического приспособления и для выработки методик длительный период - условно, один срок смены поколений, как минимум. То есть, смену стратегии необходимо было начать в первой половине восьмидесятых годов XIX века; не позднее. Если вспомнить, что на тот момент значительное большинство русских пребывали в статусе временнообязанных, то есть ещё не расплатились за свою свободу, нетрудно предположить, что мысль об эмансипации русских просто не могла зародиться в государственном организме.
El juez Garzón

О неслучившемся социальном мире

Дружины древних русских князей были постоянным профессиональным войском, по крайней мере в своём "костяке". В лице монголов русские столкнулись с войском массовым - и потерпели поражение. Постепенно на Руси стало формироваться пригодное для обороны от нашествий орд войско массовое - в пригодном для того времени формате феодально-земского ополчения. Рассказывают, что Царь Иоанн Васильевич мог на короткое время собрать войско в триста тысяч человек, а Царь Борис Годунов, по некоторым, возможно, преувеличенным данным, в иные моменты собирал до полумиллиона вооружённых - после чего обескураженные крымцы отступали без сражения.

Недостатки ополчения были очевидны современникам в степени достаточной, чтобы задуматься о создании той или иной профессиональной армейской структуры. Первой масштабной попыткой создать армию, не опирающуюся на военные мобилизационные возможности бояр и земств, была опричнина. К сожалению, должных боевых качеств опричники Царю продемонстрировать не смогли, отчасти, вероятно, вследствие своей вовлечённости во внутреннюю политику (совмещение функций армии и политической полиции). Тем не менее, необходимость в определённом количестве подчинённых центральной власти профессиональных военных администраторов и носителей военной премудрости, таких, как боярская тысяча, была несомненной и, очевидно, являлась главной причиной постепенного введения крепостного права.

Схематично взаимоотношения русских крестьян и профессиональных военных в рамках крепостной системы можно представить так: земля принадлежит общине, а на общину возложено тягло содержать профессионального военного (офицера, говоря нынешним языком). По крайней мере, так положение дел выглядело с точки зрения крестьян. Крестьяне относились к такой ситуации как к более или менее приемлемой, по крайней мере по сравнению с угрозой увода в мусульманское рабство. Психологический раскол между точками зрения крестьян и управлявшей Россией военной аристократией возник после формального освобождения дворян от необходимости службы Петром Третьим и усугублен усилиями по переводу земли в собственность дворян, начавшимися при Екатерине Второй. Несмотря на то, что после отмены крепостного права подавляющая часть земли постепенно перешла в собственность крестьян, с психологической точки зрения раскол не был преодолён до самого конца России - с известными последствиями.

Между тем, существовала возможность обеспечить внутреннее согласие при следовании необходимым в военном деле тенденциям.

После окончания Смуты, конец которой положило, фактически, земское ополчение, в силу очевидных военных преимуществ и ради обеспечения интересов центральной власти во внутренней политике процесс формирования постоянной армии продолжился. Через полки "нового строя" и стрельцов Россия добралась до регулярной, при этом профессиональной, армии во вполне современном понимании. Эта профессиональная армия и составила славу и гордость империи в следующие без малого двести лет (тогда, как армия призывная ни русско-японскую, ни Великую войну выиграть не смогла).

Принципиальное отличие всех форм ополчения от регулярной армии в том, что в ополчении профессиональными военными являются только офицеры (дворяне, рыцари), а в армии регулярной также и солдаты. То есть, с внедрением нового военного порядка солдаты переходят на постоянное содержание (если не рассматривать нехарактерную практику военных поселений). При этом возникает естественный вопрос: на чьё содержание?

Пётр Великий решил вопрос просто: содержание за государственный счёт. В результате в стране возникли две параллельные системы финансирования военного дела: одна для офицеров (дворян), и другая для солдат. В принципе, в этот момент можно было полностью отказаться от поместного крестьяно-владения в пользу оплаты ратного труда из государственной казны, то есть превращения помещиков в государственных служащих. Однако ряд причин препятствовал такому подходу. Во-первых, денежная система и общая товарность экономики ещё не были готовы к обеспечению нужных для сего объёмов товарно-денежных потоков, распределяемых через государственный бюджет. Во-вторых, отказ от изъятия продукта крестьянского труда через обязанности крепостных в пользу податей имел бы следствием снижение уровня жизни дворянства, на что это сословие было бы не согласно. В-третьих, рост процента продукта страны, распределяемого государством, привёл бы, возможно, к катастрофическому росту коррупционного изъятия из такового. В-четвёртых, и, возможно, в-главных, помещики исполняли функцию налоговых агентов правительства, причём делали это бесплатно для правительства. Отказ от использования помещиков привёл бы к необходимости создания "с нуля" новой налоговой службы, которой было бы сложно работать ввиду её "оторванности" от крестьянского быта. В целом, идея заменить власть помещика податями была для России XVIII века хоть и логичной, но практически не реализуемой.

Однако, была реализуемой более простая, но при этом столь же логичная применительно к содержанию профессиональной армии схема. Речь идёт о постановке солдат на крестьянское довольствие наравне с офицерами. И дворянин, и солдат служат Царю. Общине вменяется в обязанность кормить обоих. Как мне кажется, это совершенно логичная схема обеспечения армии в тех условиях.

Взимание податей (пусть опосредованное через помещика) было долгом крестьян Царю, а содержание помещика психологически было долгом помещику. Представим себе, что вместо большей части податей Царю появилась необходимость платить долг солдатам, из этой же общины и рекрутированным. Общий объём обязанностей крестьян не изменился бы. Но солдаты и офицеры (дворяне) психологически воспринимались бы как единое целое, как армия (чем они, на самом деле, и являлись). Таким образом, не могло бы возникнуть отчуждения к дворянам как к чему-то особенному. Армия содержалась бы без различия в званиях и сословиях - как и в ситуации замены поместий налогами.

Фактически дворяне и солдаты были бы сровнены друг с другом в статусе - государственных "военных крепостных", содержание которых вменено общинам, которым, в свою очередь, принадлежит земля. Добавим к этому право для лучших солдат к производству в офицеры (каковое, фактически, существовало). В такой ситуации указ об освобождении дворян (офицеров) от обязательств не мог бы появиться, поскольку нельзя было бы освободить от обязательств также и солдат - и остаться без армии. Освобождение от крепостной зависимости могло бы идти по мере развития налоговой системы и общего товарного хозяйства.

Суть сценария в создании Петром Великим особого служилого сословия, не разделённого на офицеров и солдат как на два разных сословия. (К статской службе всё сказанное также относится). Просто в Табели о рангах было бы не 14 позиций, а 20, например. Как мне кажется, подобный подход мог бы вписаться в общую механику реформ Петра. Но отдалённые социальные последствия такого подхода были бы существенно иными, чем реально случившиеся.
El juez Garzón

Материально-информационный дуализм

Если мы признаём наличие в некотором явлении двух (или большего числа) начал,

и при этом мы признаём единство данного явления,

то можем ли мы говорить о первичности одного из начал по отношению к другому?

Если А предшествует Б, то в некий момент существует только А, без Б. Из чего следует, что явление В, состоящее из А и Б, является составным, но не цельным. Мы можем предположить, что изначально существовало А, затем вследствие А возникло Б, и потом они слились в единое В. Даже, если так, то в данный момент явление В признаётся цельным, то есть первичность А по отношению к Б уже не прослеживается. И так в каждый данный момент - то есть, всегда.

Так обстоят дела с материей и информацией (идеей). Вопрос о первичности одного из этих начал по отношению к другому не имеет смысла.

Всякая материя одновременно является информацией. Доказательство: пребывая в состоянии хаоса, всякая вещь теряет свою сущность. Вещь является самой собой только в состоянии упорядоченности. То есть, всё существующее (обладающее сущностью) упорядоченно. Упорядоченность, по определению, есть информация. Следовательно, всё существующее несёт в себе определённую информацию о себе. Материя существует, следовательно одновременно является информацией.

Материя и информация (идея) слиты воедино и не существуют друг без друга. Материя без информации теряет саму себя, превращаясь в хаос. Информация без материи теряет свой носитель - то есть, исчезает.

Мир является дуалистичным, материально-информационным. Эти неразрывно связанные между собой начала составляют единство мира. Само по себе единство есть проявление упорядоченности, то есть наличия информационной составляющей. Но информация не существует сама по себе, без носителя. Посему весь мир необходимо материален.

В рамках концепции материально-информационного дуализма вопрос о первичности одного из этих начал по отношению к другому не имеет смысла.